Украинский и советский литературовед, академик АН СССР.
С осени 1941 года находился в эвакуации в Томске, куда прибыл по приглашению от ректората Томского государственного университета с предложением возглавить кафедру русского языка и литературы. В Томском университете А. И. Белецкий разработал и прочитал курс лекций по русской литературе XVIII века, написал пособие по украинской литературе первой половины XIX века, главы учебника по русской литературе XIX века, ряд работ по русско-украинским литературно-культурным взаимосвязям. Популярность в этот период его жизни получили две его статьи: «Наша культурная старина и фашистское варварство» и «Саморазрушение и вырождение германской культуры», которые транслировались по радио в Томске, Уфе и Москве.
Александр Иосифович Неусыхин (1898—1969)
Советский историк-медиевист, специалист по социально-экономической истории раннего Средневековья. Доктор исторических наук, профессор, старший научный сотрудник Института истории АН СССР.
До Великой Отечественной войны преподавал историю Средних веков в ряде московских вузов, в том числе на историческом факультете Московского государственного университета. В 1941—1942 был отправлен в эвакуацию в Томск. Преподавал и заведовал кафедрами в Томском государственном педагогическом институте и Томском государственном университете. В 1942—1943 годах находился в эвакуации в Свердловске, исполнял обязанности заведующего кафедрой средневековой истории Московского государственного университета. Преподавал в Уральском университете.
Дорогой Александр Иосифович,
Конечно, это не то письмо, которое мне хотелось бы Вам написать; но меня почти целый апрель истощает малярия, мысли и слова у меня плохо вяжутся, а тут ещё вдобавок нужно спешить, чтобы Андрей успел отнести это письмо к И. Н. Ковленцу. По-разному, но всё более и более начинает томить нас Томск — всех восьмерых; один, самый младший, самостоятельно ищет себе пути в Москву, потому что никакая перспектива на свете кроме ученья в мастерской Дейнеки в Моск. Худож. Институте его теперь не может успокоить. Я задыхаюсь от неопределённости грядущих событий; тяжело пережил … … … (особенно старшими Ром. Мих.) неудачу с Харьковом; меня уже перестали и смешить, и пугать здешние варварские истории и головотяпства; мне надоели девчонки, которым с трудом сквозь толстую кожу приходится впрыскивать интерес к истории русской литературы и, впрыснув, убедить, что никакой реакции не произошло; мне надоел и факультет, руководимый юной и безразличной к нему питекантропессой из рома-
на Джека Лондона «До Адама», и почтенный руководитель отделения классической филологии, окончивший физико-математический факультет СПБ Университета, профессор педагогических наук Каган, открывший в русском языке dativus cuminfinitivo (совершенно серьёзно, напр.: «вам не видать таких сражений»). У меня не отнята возможность беседовать с Вольтером, Сумароковым, князем Щербатовым, Жюлем Жаненом, Виландом и каким-то Гондрекуром 50-х годов и секретарём Бисмарка в 1870 г. Бушем, равно и с Паульсеном, Фейербахом, Эмилем Бутру и многими другими: но от того, что их много, что на них переносится вся жадность общения с себе подобными — они мешаются в моей малярийной голове, и задуманные работы превращаются всё более и более в трактат, подобный сочинению о России во всех отношениях Тентетникова. Что сам стареешь, вероятно, не по дням, а по часам — это сознаёшь лишь отчасти; но всё более превращаются в старушек пригнетённые к вёдрам с недостижимой картошкой М.Р. и Ю.И. И смотреть на них всё более жалостно. Плохо верится, что удастся отсюда бежать, да признаться не верю, чтобы где-нибудь жизнь была легче — но есть правда и в украинской пословице «хоч гiрше, та iнше». Жива ли Гита Львовна, и если жива, может ли она написать мне хоть несколько слов. Столько лет я жил, чувствуя исходящие от неё ко мне тёплые и светлые волны даже на расстоянии: теперь я этого не ощущаю, вероятно, потому, что и волн этих нет. Если дело не выйдет с Москвой (в добром желании Ник. Кал. я ни минуты не сомневаюсь, но он не всемогущ, а мне просто страшно было бы бросить здесь на окончательное съедение Горлачёвым и прочими ртастыми и зубастыми Романа, бросить на замерзание и превращение уже не в соломинку, а в эфир Юлию Ив.: сами они никакой удочки не могут закинуть в Москву), я буду пробовать уехать в Уфу, где академики живут на площадях в несколько квадратных сантиметров, тщетно отыскивая новые выражения борьбы с немецкой агрессией в старой немецкой (зачёркнуто) украинской литературе; если не удастся и это, я уеду (увы, это самое реальное) с Ленингр. Театр. Институтом в Новосибирск, где нет книг, нет деревьев, нет вообще ничего, кроме остатков Александринского театра —
буду там повторять историко-театральные … со слушателями, а на досуге сосать лапу и обрастать — о если бы обрасти в самом деле! — шерстью и заниматься творчеством из ничего. Новосибирск — это предел уныния, но может быть лучше голое уныние, чем оно же, прислащённое изданиями XVIII-го века и разными другими книжками, идеи которых сохнут в мозгу, как мёртвые цветы. Положительно я не могу ничего интересного написать Вам, а ведь больше не будет такой оказии; верьте, что по-прежнему (гораздо больше!) живу горячей симпатией к Вам, желаю Вам и Вашим здоровья и возможного покоя, и удобного переезда в Москву. Ник. Кал-чу я написал письмо — открытое и закрытое; открытое едет и к Вам. Обнимаю Вас заочно. Кланяйтесь от меня Гите Л., Сусанне Л., Ник. Кал. и не забывайте Вашего А. Белецкого.